Мысли об искусстве

К/ф "Гамлет" (реж. Козинцев)

Всё никак не мог понять, почему фильм мне не нравится, почему он производит впечатление крикливого сумбура. Наконец, кажется, понял: Смоктуновский. Нет, не в том смысле, что он плохо играет, а в том, что играет. Смоктуновский - экзальтированный, нервный (и это его натура, так что когда он в "Первой любви" Ордынского бесстрастно сыграл отца, исчез типаж); Гамлет же - это персонаж не мятущийся, хотя и колеблющийся, но, приняв решение, он становится целеустремлённым и идёт до конца. Герою Смоктуновского он наверняка кинул бы реплику: "Ты горлом хочешь взять?" Глубокая, суровая, всё углубляющаяся сосредоточенность - вот что такое Гамлет! Из типажей фильма на Гамлета больше всех, наверное, похож... Лаэрт. Зато Смоктуновский как раз хорошо бы подошёл для Лаэрта!

К/ф "Жил-был доктор" (реж. В.Сорокин)

Прекрасный фильм о любви и самопожертвовании. Сюжет: молодой специалист-медик получает назначение в сельскую больницу. Ершистый, с по-юношески высокомерными идеями. Их двое врачей: он и опытный коллега. Тот тратит свою жизнь на то, что ходит по деревням, обслуживает стариков (даже колет им дрова). Молодой врач начал волочиться за молодой учительницей. Но та уже много лет безответно любит его коллегу-начальника. Наконец, отчаявшись, она решается соблазнить его, записавшись на осмотр и надев минимум одежды. Но тот провёл осмотр внешне спокойно, прописал что надо и отпустил её. А когда он возвращался домой, навстречу ему выбегает жена с твёрдым намерением не дать ему уйти: у неё кольнуло что-то в сердце и она поняла, что что-то не так. А на него нахлынули сомнения: так ли прожита жизнь и правильно ли, что он торчит в этой дыре (о чём его бестактно спрашивал как-то молодой напарник)? Он едет в отчий дом, сидит среди фотографий, оценивает прожитое; смотрит любительский фильм про себя, пытается остановить кадр, чтобы получше разглядеть себя, садящегося в планер и собирающегося парить над землёй (когда-то он этим увлекался). Но кадр плавится и сгорает - прошлое возвратить нельзя.

Он возвращается, а учительница, поняв безнадёжность своего чувства, уезжает, наказав напоследок своему незадачливому ухажёру, чтобы он не оставлял доктора одного. Герой предлагает своему молодому напарнику путёвку на курсы по кардиологии: полгода курсов плюс отпуск - и 3-годичный срок молодого специалиста истёк. Молодой отвечает, что он, конечно, с благодарностью поедет, но... только после того, как придёт смена.

На этом кончается. Глубоко. Просто (можно показывать в той же деревне). Мастерски сделано. Тонко, по-русски (на полутонах). Проникновенно (естественно).

Перекликается с шепитьковскими "Крыльями", но получше.

Гоголь

Гоголь - русский писатель? Рассмотрим его "Ночь перед Рождеством". Там действуют (помимо прочих): Солоха, ведьма, постоянно принимающая у себя в гостях чёрта; Пацюк, силой колдовства отправляющий себе галушки прямо в рот. Зрелый Гоголь, как известно, всем уши прожужжал своим христианством. Так вот, со строгой христианской точки зрения всё это называется бесовщиной. И что-то не видно, чтобы Гоголь эпохи "Выбранных мест" каялся в написанном в молодости, как Пушкин - в "Гавриилиаде". Почему? Да потому что это "ридна Украйина", где всё мило!

Теперь Россия. Вот Манилов - образцовый офицер, прекрасный семьянин. Собакевич - крепкий хозяйственник, заботящийся о крестьянах. И как они все называются? Правильно, "мёртвые души"! Нет у них, видите ли, стремления к чему-то высокому! Да, Плюшкин, конечно, настоящая "прореха на человечестве", но всё же с точки зрения безобидности для человечества он, небось, получше будет Пацюка или Солохи?

Итак, вне зависимости от желания автора все подряд хохлы для него - свои; в России же сплошь мёртвые души.

Справедливости ради надо отметить, что мёртвые души наблюдаются и в Малороссии. Но это омоскаленные хохлы: Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, втянутые в ужасную трясину москальской бюрократической судебной машины; Шпонька, начавший свою жизнь со служения далёкому Белому Царю, выпавший из жизни, боящийся даже мысли о будущей жене и т.д.

*

Гоголь - это украинский... даже не националист, а экспансионист, сторонник присоединения России к Украине (как, помнится, выражался т. Сталин, "слона к букашке"). Россия-де сбилась с украинского, казацкого ("истинно-русского") пути, и Гоголь призван вывести её на торную дорогу.

(Недавно прочёл у одного писателя наблюдение: в 1-й части "Мёртвых душ" действуют уроды-русские, а во 2-й части положительный образец - то ли грек, то ли турок.)

*

Гоголь противостоит Есенину. Есенин был величайшим певцом революции: его знаменитая "кабацкая лирика" - это символическое выражение состояния опьянённости подвигом души русского человека, впервые за столетия вышедшего на широкую историческую дорогу (вот почему так люто ненавидели его Бунин с одной стороны и Бухарин с другой).

А Гоголь подло (как и Достоевский - так, чтобы нельзя было схватить за руку) высмеивает страсть русского человека к подвигу. И его подвыпивший Хлестаков, из которого вырвалось на свободу чувство, что он достоин большего, чем унылая судьба коллежского регистратора, - это ещё довольно безобидная насмешка. Куда хуже "Коляска": выпив, герой приглашает всех на хлеб-соль, но, естественно, тут же забывает об этом, а протрезвев, тут же удирает в кусты, т.е. в коляску. (Вот так. А туда же! Тоже, наверное, в молодости мечтал о подвигах!)

Поучительно сравнить "Миль-пардон, мадам!" Шукшина и "Записки сумасшедшего". Бронька Пупков физически не может примириться с тем, что жизнь не оставила ему места для подвига (даже на фронте был санитаром), и он изобретает для себя подвиг сам - оказывается, он совершил покушение на Гитлера! Всерьёз к такому персонажу относиться, конечно, нельзя, но какой мудрый юмор здесь у Шукшина! А у Гоголя Поприщин тоже не может примириться со своим скромным существованием в канцелярии, мучается на вопросом, почему ему отказано в праве быть кем-то великим, наконец, объявляет себя испанским королём и... сходит с ума.

Вот здесь весь Гоголь.

*

Самая автобиографическая, пророческая вещь Гоголя - "Портрет".

В "Портрете" герой-художник за временный, конъюнктурный успех расплачивается потерей таланта. Гоголь поставил перед собой идеологическую сверхзадачу: показать мелкость великорусского человека. Для достижения этой цели он выбрал определённый художественный метод: концентрация внимания на бытовых мелочах как на крупных явлениях, чем достигался необходимый комический эффект. Сходным образом, например, можно сфотографировать крупным планом морщины и поры на лице сколь угодно достойного человека, так что получится неожиданно и где-то даже смешно. Вот и Гоголь старательно "опускал" русское общество. Подобный метод изображения российской действительности многими современниками Гоголя был воспринят как клеветнический - и недаром.

Выполнив отрицательную часть своей работы по "исправлению" Великороссии на украинский манер, Гоголь решил приступить к части положительной: созданию идеала русского человека. Но... во время этой работы он с ужасом понял, что привычка к измельчению стала его второй натурой, что он безнадёжно заземлил свой талант... и в страшных мучениях умер.

Шевченко

В чём величие Шевченко? В том, что в нём не было ничего москальского! Он жил в Петербурге, учился живописи у Брюллова, был близок к русским писательским кругам, но во всём оставался стопроцентным украинцем! Что бы он ни писал, в каких бы размерах, на какие бы сюжеты - везде основой является знаменитый коломыйковский стих, славянский гекзаметр, прерывающийся, то нарастающий, то спадающий, содержащий в себе неслышный перебор лиры... И совершенно справедливо украинцы величают Шевченко Кобзарём!

Или:

А "Причинна" - украинский национальный гимн?

Ничего подобного этому у русских поэтов нет:

Русский стих - светлый, весь устремлённый вперёд даже в изображении самых трагических моментов - это стих господствующей, находящейся на взлёте нации; украинский стих Шевченко - клокочущий, он дышит прерывистым дыханием обиды: за древнюю вiльну Русь, поруганную, превращённую москалями в захолустную Україну, за древний, великий и славный град Київ, высокомерно унижаемый выскочкой Москвой. Украинская поэзия - это поэзия исторической обиды, она живёт грёзами о былом величии. И Шевченко, какие бы темы он ни разрабатывал, как бы ни старался внешне тактично относиться к русским, всегда оставался певцом былого киевского величия и возможного будущего реванша.

Булгаков

О литературном мастерства Булгакова говорится много и ещё больше, наверное, будет сказано; исследователи наоткрывали идейные истоки его творчества и определили прототипы его персонажей, прослеживали по дням его жизнь и обнаруживали его неизвестные творения. Никогда, по-моему, не ставился только один вопрос: об отсутствии литературного мастерства сего "великого мастера".

Впрочем, здесь я, по-видимому, ошибаюсь, потому что, по крайней мере один раз, такое мнение было высказано: Шкловский в "Гамбургском счёте" представил современных ему коллег-писателей борцами на арене; так вот, Булгаков там выступал... ковёрным клоуном, веселящим публику в перерывах!

И это - совершеннейшая правда. "Мастер и Маргарита" - это не явление литературы как общекультурного явления, а саморазоблачение автора и лишь через это - феномен культуры. В романе нет художественности, потому что там нет правды. Правда бывает разная, и именно она составляет суть искусства; у Булгакова же вместо правды всюду унылая ложь.

"Мастер и Маргарита" - это ярко выраженная литература мести. И в этом плане она может считаться гениальной - если только найдёт себе круг соответствующих читателей. К сожалению, такой круг сформирован, и мещанская красивость в этом круге становится изысканностью, тоскливая злоба - сатирой, а пошлость - романтическим видением мира. И то, что есть люди (а их немало), которые действительно видят блеск мастерства там, где его нет, - это, конечно, факт, но не литературный, а социальный: стоит только настроиться на определённую волну, как Булгаков из дохлого ручейка сразу же становится морем. Но это мёртвое море, а скорее всего - просто мираж.

Маниакальная идея Булгакова, захватившая его целиком, - это гоголевские "свиные рыла вместо лиц". Homo soveticus как представитель животного мира. И если кто-то не считает советское общество разновидностью, допустим, класса пресмыкающихся, то ему Булгакова читать незачем.

Булгаков, видимо, в молодости был обречён на то, чтобы быть литературным кумиром публики - как до него Бунин. Но... произошли известные события. "Читающей публикой" объявляются те, кто Булгакова не читают. Такого удара он перенести не мог. Не помогает даже (факт известный) членство в масонской ложе. И Михаил Афанасьевич начинает мстить. В нём воплотился мольеровский Учитель Философии, который в ответ на сочувствие в том, что его побили, говорит: "Ничего, я напишу на них сатиру в духе Ювенала!". И Булгаков пишет сатиру. Много сатир. Они совершенно не смешны, поскольку кроме ущемлённого самолюбия там ничего нет, но есть узкий кружок, где такое "творчество" считается великим. И правда: разве сам факт оригинальной неподцензурной литературы в Совдепии не есть признак величия? "Рукописи не горят", подбадривали Булгакова друзья-льстецы ("Ничего, ничего, молчание!", помнится, говаривал гоголевский Поприщин). "Ничего, рукописи не горят", бормотал он, получив очередной отказ в постановке своего очередного опуса, не замечая, что с каждой новой своей "гениальной сатирой" он становится всё мельче и мельче...

Однако один положительный момент в феномене Булгакова всё же присутствует. Как в шукшинском рассказе приводится анекдот, когда к раздевшемуся в ожидании любовных утех персонажу его случайная партнёрша приводит выводок детей и говорит: "Вот, дети, если будете плохо кушать, то будете таким же худым, как этот дядя" (анекдот этот показался герою "не только смешным, но и поучительным"), так и созерцание творческого пути "великого мастера" отечественной культуры вполне может поведать нам, что бесконечная злоба на весь свет может перебороть даже крупный талант и сделать его таким же худосочным, каким мы видим его у Булгакова.

*

Антихудожественность Булгакова хорошо видна в сравнении с, безусловно, самым великим прозаиком 1-й пол. XX в. — Аркадием Гайдаром и с такими замечательными авторами, как Ильф и Петров.

В “Золотом телёнке” мы видим виртуозно сделанный охват всей посленэповской жизни СССР. Мелкие спекулянты, казнокрады и аферисты суетятся среди строителей новой жизни и ударников. Это, если воспользоваться затасканным выражением, “энциклопедия российской жизни” той эпохи. Художественно? Бесспорно.

В произведениях Гайдара мы не встретим ни спекулянтов, ни рвачей и карьеристов. У Гайдара действуют борцы за светлое будущее и те, кто им крепко противостоит и вполне достоин высшей меры. Пространство Гайдара крайне упрощено до чёрно-белого противостояния, практически лишено политических оттенков серого (в отличие от оттенков психологии, которые им переданы великолепно). Имел Гайдар право на такое упрощение жизни? ДА! Потому что он писал о главном в новейшей русской истории — о борьбе нации за право на существование, за право войти в клуб индустриальных держав. И потому его упрощенчество всё равно художественно.

А вот у Булгакова нет и в помине ни великих строек, ни борьбы народа за право на жизнь; у него действуют только мелкие жулики, приспособленцы и — разумеется — стукачи. Пространство Булгакова социально столь же чёрно-белое, как и пространство Гайдара, только с инверсией знака. Имел ли право автор на такое упрощенчество? НЕТ! Если, конечно, он претендовал на что-то большее, нежели на звание “мистического Зощенко” (а тот, кто повествовал о “белом плаще с красным подбоем” у “пятого прокуратора Иудеи”, наверное, претендовал). Потому что, встав в позу абсолютного отрицания, он уподобился лишь герою крыловской басни “Любопытный”, как известно, разглядевшего всяких мерзких букашек, а вот слона как-то выпустившего из поля зрения.

*

Мерзость Булгакова видна ещё из одного обстоятельства.

Первоначальный финал его всем известного романа кончался катастрофой — затоплением столь прохладно обошедшейся с автором Москвы. Дотошные булгаковеды вычислили дату финала: это... 1944 год!

Известно, что из великих художников не один Булгаков задумывался о судьбе русской столицы. Бывший архитектор, а впоследствии германский фюрер тоже предполагал наиболее разумным для Москвы устроить фееерию в виде вселенского потопа: “...город должен быть затоплен... водная гладь должна навсегда скрыть русскую столицу от глаз цивилизованного человечества”. Возможно, что, захвати Москву немцы в 1941 г., необходимые работы по достойному увековечению исторической победы были бы закончены только тремя годами спустя. Впрочем, и в 1943 г. серьёзная угроза вновь могла нависнуть над столицей, не сумей Красная Армия всё-таки отбить германское наступление на Курской дуге.

Удивительная перекличка двух художников, разделённых расстояниями, правда?! Оказывается, в Москве 30-х жил и творил, прислушиваясь к своим “злым пульсам” (Ильф и Петров), единомышленник германского архитектора Нового Порядка!

Интересно, какой “Реквием” в духе Ахматовой, настрочил бы Булгаков, обращаясь к доблестным защитникам Отечества, подари ему судьба возможность дожить до войны?

Передвижники

Эстеты, как помешанные, твердят о том, что у передвижников якобы "нет цвета". Какая дичь! Неужели не ясно, что главное - это жизнь? Человек, природа очеловеченная. (Надсон: "Она [ природа] из мрамора немая Галатея, а я страдающий, любя, Пигмалион!") Что, у передвижников вместо людей социально-значимые манекены? Что, у них нет русского быта, русского пейзажа? А раз всё есть, то что значит какой-то "цвет"? "Душа не больше ли пищи и тело - одежды"? Если есть жизнь, значит, есть всё! И французы нам дороги не тем, что разложили цвета по полочкам, а тем, что дали конкретного человека на пересечении конкретного места (Франция) и конкретного времени (конец XIX века). "Дайте мне грязи [в оригинале, возможно, более конкретное понятие], и я напишу вам Венеру", - известные слова Делакруа. И что тогда носиться с "цветом"?

*

Передвижники - это наши отечественные импрессионисты. В том плане, что они решали ту же сверхзадачу: остановить мгновение; только старались добиться этого не игрой цвета, а пейзажем, интерьером и композицией.

В основе импрессионизма лежит идея, идущая явно от буддизма: мир - это оптический эффект (т.е. фактически - оптический обман). Но импрессионисты стали вершиной французской живописи, потому что они любили индивидуальность человека вопреки своим взглядам. Передвижники, как нетрудно догадаться, дети народничества. Но они велики также вопреки своим идейным основам, потому что они показали индивидуальность России, а не нечто, относящееся к России "в общем".

*

У передвижников нашли своё полное воплощение два основополагающих японских эстетических принципа: чувство ваби посредством саби, т.е. чувство грусти от неизбежности ухода мгновения жизни, выраженное безыскусно просто и жизненно.

Козловский/Лемешев

За "вечным" спором, кто лучше - Лемешев или Козловский, стоит, конечно, и национальный момент.

Лемешев - русский, Козловский - украинец. Козловский лучше образован, более профессионален, у него, как и полагается украинцу, сильнее голос. Лемешев - типичный самородок из русской провинции. Козловский в идеологически прохладные времена демонстративно пел в церковном хоре; Лемешев же был членом партии и в церкви петь не мог.

Козловский по всем показателям побивает Лемешева, но есть одно, до чего он не смог дойти: душевность. Лемешев - это кристально светлый русский характер; в самом его голосе русская щедрость неизъяснимо сочеталась с какой-то щемящей слабостью, в нём было что-то от пламени свечи на ветру - потухнет, не потухнет? Кажется, что обаятельный и простодушный певец пришёл в столицу из захолустья, его закружили, завертели мимолётные почитатели, он быстро роздал всё, что имел, и, сверкнув на небосклоне, исчез, оставив по себе неослабевающую память. На самом деле тяжба двух певцов тянулась десятилетиями, Сергей Яковлевич отнюдь не был однодневкой-метеором, но в чём-то всё же так оно и было: забота Козловского о своём драгоценном голосе стала легендой, тогда как Лемешев некоторое время пел с одним лёгким; и умер Лемешев много раньше Козловского, хотя и был его моложе. Здесь быстро видны расчётливый хохол и безрассудный в упоении творчества русский.

Козловский - счастливый певец: у него было много почитателей - и на Украине, и не только в ней, заслуженное положение и авторитет. Всё это он заслужил талантом и трудом. И всё же, думаю, убийственно-тяжело было ему однажды услышать от вахтёра в ответ на требование пропустить его без документа ("Да ты знаешь, кто я? Я Козловский!"): "Да будь ты хоть сам Лемешев, а без пропуска всё равно не пущу!" Несмотря ни на что для многих звезда Лемешева сияет ярче звезды Козловского, так же как украинцы далеко обошли великороссов голосистостью, но разве так уж украинская песня не в пример лучше русской?

Утёсов

Интересен такой момент: Утёсов вошёл в эстраду на волне джаза. А джаз - это принципиально нерусское искусство: русская музыка задушевна и обязательно мелодична, а джаз (за исключением разве что первичного, негритянского) принципиально ритмичен. 30-е и 40-е годы - это борьба русской мелодии с джазовым ритмом, где мелодия победила; например, аргентинское танго - ритмическое, а русское - мелодическое; так же и популярные песни, написанные в джазовой манере (хотя бы "Песенка фронтовых корреспондентов": "От Москвы до Бреста нет такого места...") завоевали свою популярность именно благодаря тому, что из-за джазовых синкоп всё-таки пробивалась мелодия. И Утёсов, несмотря на то что он был пионером именно джаза, был вынужден всё-таки покорять публику мелодичностью самой манерой исполнения. В истории советского искусства он остался не как джазмен (как Лундстрем), а всё-таки именно как эстрадный певец.

*

Леонид Утёсов - это в чём-то отдалённое подобие Николая Островского: тот водил вслепую карандашом, зажатым в скрюченных пальцах, по специальному транспаранту и писал роман; Утёсов, заведомо не имея голоса (тоже калека), пробивался в выдающиеся певцы.

И пробился! Он был лишён возможности покорить публику певучестью голоса - и тогда он сделал ставку на певучую душу.

Заметки по русской эстетике

Русская эстетика певуча. Это и в мелодике, и в пластике. Певучи позы ангелов в "Троице" Рублёва, певуч пейзаж у Левитана, певучи сцены у Тургенева...

*

Русская эстетика тяготеет к статичности. Например, пластика: Лосенко, Сорока, Перов. Литература: Пушкин, Загоскин, Тургенев.

Этим она показательно отличается, например, от французской. Показателен русский лубок, где в лучших образцах условные фигуры венчаются условно-прекрасными лицами персонажей (есть здесь некая доля античной самопогружённости). Даже композиции передвижников в глубине статичны, хотя внешне они старательно изображают динамизм, - отсюда, возможно, упрёк в "литературности".

Лермонтов

Лермонтов - это предтеча экзистенциализма с его известным принципом: "порок столь же абсурден, как и добродетель". Точнее, экзистенциалист-романтик (последнее уже дань времени). В центре его творчества - сверхчеловек, вырывающийся из царства необходимости в царство свободы. Необходимость уютна и жалка, свобода неистова и смертельно опасна. Наиболее отчётливо это проявилось в "Герое нашего времени": типичный обитатель сферы необходимости - Максим Максимович, а сферы свободы - разумеется, Печорин. Но зачем же нужно прорываться наверх, в царство свободы? А затем, чтобы понять, что жизнь бессмысленна! Благо понять это можно только там. Точнее даже, что жизнь противоосмысленна: её тайная цель - посмеяться над достойнейшими из человеческого рода, вплотную подступившими к разгадке тайны жизни, вырвавшимися из круга обыденных представлений. Служака-обыватель каждой клеточкой мозга ощущает глубокую осмысленность своего жалкого существования, а ирония автора выражает его позицию по отношению к этой примитивной уверенности; только один Печорин оказывается достойным познать, что жизнь - это ничто. Арбенин на голову выше своего пошлого круга - и что же? Только то, что он удостоен осознать игру всесильного рока в жизни, воплощённого в Неизвестном. Жизнь создана для того, чтобы губить лучших своих детей - таков пафос и в "Песне про купца Калашникова" и в пр.

Поленов

Впечатления от выставки в Новой ГТГ 1994 г.

...Лучший танк минувшей войны Т-34 вовсе не был ни самым бронированным, ни самым мощным по вооружению: были и мощнее, и защищённее, но они были неповоротливы, ползли, как черепахи. Не был он и самым быстроходным: существовали гораздо более быстрые танки, но их броню можно было прошить даже из пулемёта. Достоинства же Т-34 заключались в том, что он в оптимальном соотношении сочетал в себе все традиционные достоинства танков (так сказать, "и кузница, и житница, и здравница"). /Со слов А. Гливаковского./

Поленов - художник разносторонний. Он и жанрист, и пейзажист, и баталист, и историк. Но что хорошо для танков, то плохо для художников. В пейзаже он уступал Левитану, в церковно-историческом жанре - Ге (особенно его "Тайная вечеря", явно написанная под влиянием Ге, но гораздо менее выразительная), в батальном жанре - Верещагину. Его произведения евангельского цикла тоже ни рыба ни мясо: для обычных иллюстраций они слишком картинны, а для картин - слишком иллюстративны. Один его "Московский дворик" (точнее, два) остался подлинным бессмертным шедевром, воплотившим в себе русскую национальную эстетику в такой степени, что по нему можно изучать сами её принципы.

Певица Каас/зодчий Тон

Патрисия Каас - настоящая звезда Франции; наверное, будущая "живая легенда". Она не так национальна, как Пиаф, и не так "индустриальна", механистична, как Матье. Чтобы ценить и любить Пиаф, нужно любить Францию со всеми её монмартрами и пляс-пигалями (а я, например, её совсем не люблю). А у Матье вообще не было личностного в пении (как у нашей Ротару). Каас же, эта французская немочка из Эльзаса, сочетает в себе меру той и другой: достаточно по-французски экспрессивна, чтобы увидеть в ней представительницу родины "Марсельезы", и достаточно космополитична, чтобы быть понятой везде; не без традиционности, но и вполне современна. Она проста в общении, но эта простота опять же хорошо рассчитана (что не означает, будто её нет вообще). В общем, она расчётливо моделирует Францию, так сказать, подаёт Францию в экспортном исполнении.

Как ни покажется странным, можно провести параллели между ней и... Константином Тоном, знаменитым архитектором. "Неорусский стиль" того тоже был тщательно рассчитан, несёт на себе следы рациональной проработки, но... всё же является настоящим русским стилем! И сам Тон - это тоже редкое сочетание вдохновения с коммерческой жилкой. Мало того, что он выиграл конкурс на главный Храм Христа Спасителя, он ещё (в чём, наверное, и главная его заслуга перед отечественной культурой) и растиражировал своё детище - его "клоны" стоят чуть ли не по всей России: и в Угличе, и в Ельце, и где только можно. Тон не просто создал новый стиль, но буквально внедрил его, как при Екатерине "внедряли" картофель. Но деловая хватка не отрицает вдохновения: его творения до сих пор завораживают своим точно найденной формулой величия, став зримым воплощением политики николаевского "русского возрождения", а если говорить шире - пророчеством о России века XX: глубоко национальной и мощно вооружённой по последнему слову технической моды.

Кинопузыри (Феллини, Куросава, Тарковский)

В мировом кинематографе есть три совершенно дутые величины: это Феллини, Куросава и Тарковский.

Феллини - чисто политическая фигура. Видимо, наши киноподелки времён Хрущёва - фрагмент общей мировой тенденции. Можно сказать, что наши "Летят журавли" и т.п. - это наш неореализм, а итальянский неореализм - ихняя "оттепель" (после чего?). Если бы Феллини отошёл от дел где-нибудь в 60-х гг., то о нём можно было бы говорить как о фигуре своего времени. Но он стал выжимать себя до конца, и стало видно, какая это бездарность (типа Никиты Михалкова). Джульетта Мазина - итальянская Чурикова.

Куросава ставил претенциозно-пустые поделки, старательно изображая японскую глубину и изысканность. Фильмы его по-голливудски размашистые и точные в деталях, но японского там, кроме сюжетов, ничего нет и в помине. И это не только моё мнение: Куросаву неоднократно критиковали и в самой Японии и именно за это.

А Тарковский... Все его фильмы наполнены маниакальным стремлением долго и напряжённо нагнетать что-то, а в конце - резко расслаблять, достигая как бы ощущения катарсиса. Вот этим сумасшествием он и занимался всю жизнь. И, как видим, вполне нашёл себе ценителей таких упражнений.

Что происходит с киномиром?

Тургенев "Живые мощи"/Островский "Как закалялась сталь"

Русскую классическую и советскую литературы трудно сравнивать: советская действительность не знала усадебной жизни, а русская литература - производственных романов.

Но есть одна занятная точка пересечения их (по тематике). Это "Живые мощи" и "Как закалялась сталь".

В сравнении их, как мне представляется, прекрасно видны достоинства и недостатки той и другой.

"Живые мощи" - глубина, философичность, христианский гимн всепобеждающей слабости (сквозная тема Тургенева) и любви к жизни.

Казалось бы, "Сталь" не тянет на сравнение с "Мощами". Но есть и у неё свои "эксклюзивные" достоинства.

"Сталь" - это гимн деятельному русскому человеку, творцу истории - типу, которого не знала русская классика. Корчагин за немногие годы прожил жизнь, насыщенную событиями на несколько жизней; он был хозяином истории, её творцом. И вот он тоже превращается в "живые мощи" и, лёжа в неподвижности, слушает - не "как растёт трава" (Тургенев), а как гудит стронутый с места им, Павкой, вал Истории.

Удивительно, но литература XIX в. не отразила героев, преодолевающих свою немощь. Хотя примеры были: слепой поэт Козлов или тот безрукий-безногий калека, что сумел стать известным богомазом. Но литература предпочитала изображать обломовых и "лишних людей".

А Корчагин - это ещё одно подтверждение наблюдения Бердяева о том, что в эпоху индустриализации сам антропологический тип русского человека в очередной раз изменился. (Сомневающимся в этом рекомендую взять фотографию т.Кирова и, перерыв дореволюционные альбомы, найти хоть что-то похожее.)

Гончаров, "Обломов"

Феномен Обломова абсолютно непонятен советскому человеку. Если бы нам в школе не объясняли, что, как и почему, то мы бы воспринимали это образ как патологию: "Больной, наверное..."

Советская эпоха открыла в русском человеке волю - и столько воли, что её можно отправлять на экспорт (недаром курдские партизаны зачитываются Н. Островским). Но старая Россия, Россия угнетённая, полуколониальная бесконечно сетовала на безволие своих подданных. И это, наверное, лучшая иллюстрация к чудовищной деморализации русских людей во времена "Российской империи".

К/ф "Змеиный источник"

В известном смысле эпохальный фильм. Это первый отечественный триллер.

В советском кинематографе детективы были, а триллеров не было. Преступность не спрячешь - отрицать, что в советском обществе совершаются убийства, глупо. Но вот допустить, чтобы преступник, терроризировал жертву (находящуюся под охраной самой советской милиции), как паук муху, - это уж слишком; такого быть не может.

"Источник" не просто триллер - он точнейшим образом выкроен по американским лекалам. Зрелищный, профессиональный; и не только: в нём есть такие стандартные составляющие голливудских триллеров, как нравоучение (здесь - змеиные нравы провинциального городка способствуют преступности) и этнографическая точность. И... при всей точности копирования американской конструкции там нет и намёка на американизм: все персонажи и обстановка - нашей родной провинции.

Сказанное не следует понимать так, что это высокохудожественный фильм: нет, о его художественных достоинствах можно спорить, а вот перенесена американская модель на русскую почву действительно блистательно.

Ахматова

Глубочайшая, принципиальная нерусскость Ахматовой видна из случайно оброненной ей знаменитой фразы, приоткрывающей дверь на её творческую кухню:

Прекрасные цветы, растущие из сора, сразу же отсылают к Бодлеру с его “Цветами зла”; шире — ко всей французской культуре.

Французский импрессионизм отдал дань социальному дну — “миру воров и проституток” (Дюма-сын). Дега и особенно Тулуз-Лотрек ухитрились создать подлинно великое искусство, черпая вдохновения из жизни притонов. Но русский аналог импрессионистов, передвижники (а они решали те же задачи, что и их французские собратья), не вырос на соре, хотя тоже нисколько не чурался дна; для русской культуры изображение дна - это не цветок на грядке, а луч прожектора, направленный в тёмное царство. Аналогично и поддлинно русская литература тоже заглядывала на дно не для того, чтобы воспеть “цветы зла” или дам с камелиями. Что французу здорово, то русскому смерть.

И только т.н. “Серебряный век”, отринувший русские традиции и ринувшийся в “Европу от Атлантики до Валдивостока”, отринул и обязанность “светить всегда, светить везде” (Маяковский). Художественный мир наполнился интересом любопытствующих к жизни “дна”, нравственный стержень в худоожнике был объявлен анахронизмом. Тогда-то и произросли на соре — социальном и душевном — фальшивые цветы в виде бесчисленных гумилёвых, пастернаков (это вообще жулик!) и цветаевых.

Революция, казалось бы, вымела весь это сор вместе с пригревшимися на нём ядовитыми цветами, но кое-что осталось. Осталась, например, Ахматова, ходячий “обломок империи” и “старой культуры”, служившая, как хорошо сказал один человек, “теневым Сталиным культуры” (имеется в виду, что Сталин взращивал кадры конструкторов и кинематографистов и Ахматова тоже собирала вокруг себя угодных ей подающих надежды дарований), как-то бросившая в лицо советским людям беспримерное по наглости “ободрение”:

Спасибо, Анна Андреевна: доброе слово и кошке приятно. Вот только, думается, прекрасно мы прожили бы и без Вашего присутствия на нашей земле!

*

У Ахматовой есть следующее знаменательное стихотворение:

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это стих не про Кремль, а про выбор России, отказавшегося от Петербуржского колониального статуса и вернувшегося в самодержавную (т.е. независимую, др.-русск.) Московию. Для Ахматовой вся история России (кроме мимолётного петербуржского периода) — это такая помойка, на которой не взрастут никакие цветы. Единственная возможность нормального существования России для неё виделась только в продолжении петербуржской оккупации. А большевики — это варвары уже по одному тому, что осмелились поменять столицу.

В “Чуке и Геке” Гайдара есть знаменитый финал: люди слушают радио и думают о счастье. “Что такое счастье — это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая завётся Советской страной”. И на такое возвышенное настроение их настроил голос из радиоприёмника, произнёсший магическую формулу: “ГОВОРИТ МОСКВА!”. И если по всем концам “огромной счастливой земли” люди при этих словах с надеждой ждали новых известий из столицы, то в Ахматовой они лишь пробуждали “микробы” страха и злобы.

А как в свете этого оценить ахматовский “Реквием”, где она мгновенно забыла и про “микробов древней ярости”, и про всё, что она наплела в своих опусах?

Гайдар "Тимур и его команда"

Гениальность Гайдара проявилось не только в литературе, но и в педагогике. Потому что повесть о Тимуре - это такое педагогическое прозрение, которого вряд ли знала история культуры.

Родители традиционно опасаются, что их дети "свяжутся с плохой компанией". И нередко их опасения сбываются. В чём источник жизненности этих "плохих компаний" и антиобразцов?

Вор всегда имеет преимущество перед законопослушными гражданами: те вписаны в систему, а он противостоит ей. А ты можешь так же бросить вызов миру? Или слабо? Чтобы понять силу этого призыва, его вечную жизненность в человеческой душе, надо вспомнить, что сам Христос собирал вокруг себя команду апостолов, чтобы именно бросить вызов миру! (Оставим в стороне ту "мелочь", что Он посылал учеников как "овец среди волков", тогда как урки рассматривают себя как волков среди овец.)

Для противостояния вору можно попытаться найти авторитетного человека "из порядочных": фронтовика, лётчика, космонавта... И он может перебить притягательность вора, но его победа принципиально эпизодична, временна: "хороший" авторитет - это результат, как писал тот же Гайдар, "обыкновенной биографии в необыкновенное время". Война закончилась, космос поделили, и он стал местом рутинной работы - и вот ни фронтовик, ни космонавт уже не интересны молодёжи. А вор необыкновенен всегда, он всегда готов к противостоянию, только выйди на улицу. Своим примером вор как бы говорит пацанам: в жизни всегда есть место подвигу!

И вот Гайдар написал произведение, где главный герой (в прямом смысле: герой нашего времени) по внешности не отличим от вора. Он так же противостоит миру. Для него так же всегда есть место для деятельности (и не без риска). Можно сказать, что Тимур ничем не отличается от Квакина; кроме, конечно, той "мелочи", что Квакин с его шайкой ломает и разрушает, а Тимур с командой строит и охраняет. Вот в этом и нашла выражение педагогика Гайдара, видимо, намного опередившего время.

"Белое солнце пустыни" В.Мотыля/"Молох" А.Сокурова.

Гуманист Александр Сокуров решил забить последний гвоздь в гроб нацизма.

Для этого он снял фильм "Молох", который можно было бы озаглавить "Один день Адольфа Алоизовича". Уставший осунувшийся немолодой мужчина по фамилии Гитлер проводит один день на отдыхе, вдали от дел. Внешность его не героическая (как и любого человека, пристального показываемого крупным планом), впечатление скорее отталкивающее.

Этот фильм должен был развеять последние иллюзии неонацистов в отношении их кумира.

К великому недоумению организатора акции неонацисты высоко оценили фильм. "Фюрер там совсем как мы, даже непригляднее. Но с такими-то данными стал великим человеком. Значит, и мы сможем", — сказали они.

Вот так, "…как слово наше отзовется".

Режиссер Владимир Мотыль снял фильм о ненужности для России азиатской политики и о том, что Запад (и Россия, разумеется) — это Запад, а Восток — это Восток, сойтись которым не суждено. Гвоздем фильма стала идиотская фраза "Восток — дело тонкое…"( идиотская, потому что любой будущий дипломат, изучающий, как надо подавать визитки и как оформлять поздравительные письма, вздохнет: "Нет, Запад — это дело тонкое…"). Герой, красноармеец Сухов — культуртрегер, безоглядно ломающий налаженный быт туземцев. В финале жены картинно оплакивают своего мертвого тирана-повелителя. (Прекрасная аллюзия к будущему: коммунисты и сталинисты плачут по своему тираническому прошлому.)

Наши цензоры, конечно, не даром ели свой хлеб, и фишку сразу просекли. Фильм решили объявить вредным.

Но его как-то показали Брежневу. Генеральный секретарь и Маршал Советского Союза смотрел на вещи глазами простых советских граждан. "А что, хороший фильм", — сказал он.

Цензоры засуетились в обратную сторону. Фильм решили пустить в прокат, вырезав только сцену оплакивания.

Великий Вождь не ошибся в народе: простые люди действительно смотрели фильм его глазами. Красноармеец Сухов стал новым воплощением русского богатырства; русский человек с красной звездочкой на лбу вновь нес людям всего мира счастье, прогресс и процветание. В дружеском интернациональном взаимодействии с представителем местных трудящихся (Саидом). И главное — борцу за счастье трудового народа даже чужая пустыня оказывается родной.

До сих пор это любимый фильм миллионов. Говорят, его каждый раз смотрят перед стартом космонавты.

Алла Пугачёва/Тина Тёрнер

Если бы мне пришлось определять символ Америки, я бы выбрал Тину Тёрнер. Я поставил бы её гигантскую статую на океанском побережье вместо статуи свободы. Тина в коротком платье, раскрыв рот, заходится в экстатическом визге, подняв вверх микрофон, как факел.

Один раз увидев её выступление, невозможно её не запомнить. Тина визжит и трясётся, всей собой показывая, что она живёт в самой свободной стране и счастлива этим. Она часть страны, где каждый имеет право быть самой собой и вести себя так, как считает нужным.

Символом советско-российской попсы стала Алла Пугачёва — человек столь же непосредственный, как и Тёрнер, а может быть и ещё непосредственнее. Она, как Тина, ведёт себя как хочет и живёт как считает нужным.

На этом сходство заканчивается. Поскольку если непринуждённость нашей А.Б. — это индивидуальное свойство психики (некоторое психическое отклонение, прямо говоря), то непринуждённость Тёрнер — национальная американская особенность. Тина — правофланговый раскованного и уверенного в себе народа; Алла Борисовна — белая ворона среди народа затравленного и закомплексованного.

Как тут не вспомнить мудрый совет из телерекламы: "КУДА ТЫ СМОТРИШЬ? ЧТО ТЫ ВИДИШЬ? О ЧЁМ ДУМАЕШЬ? КАКАЯ РАЗНИЦА! ГЛАВНОЕ — БУДЬ СОБОЙ. НЕ ДАЙ СЕБЕ ЗАСОХНУТЬ!"